VIP Forums Muzblog Chat Games Gallery. Форум, муздневники, чат, игры, галлерея.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

С каждым годом она все больше похожа на человека. (А ведь не о любом из друзей это скажешь.) Когда она рядом, я уже стесняюсь переодеваться.
Мой приятель Севостьянов говорит:
– Она у вас единственный нормальный член семьи...
Принес я ее домой на ладони. Было это двенадцать лет назад. Месячный щенок-фокстерьер по имени Глаша. Расцветкой напоминает березовую чурочку. Нос – крошечная боксерская перчатка...
Короче, Глаша была неотразима.
Примерно до года она казалась нормальной рядовой собакой. Грызла нашу обувь. Клянчила подачки.
Воспитывали мы ее довольно невнимательно. Кормили чем придется. Гуляли с ней утром и вечером минут по десять.
Никаких "Дай лапу", никаких "Тубо" и "Фас! ".
Зато мы подолгу с ней беседовали. И я, и мама, и жена. А потом и дочка, когда сама научилась разговаривать...
Глаше шел тринадцатый месяц, когда появился некий Бобров.
Мы учились вместе на филфаке. Потом меня выгнали, а Леша благополучно закончил университет.
Был он вполне здоровым и даже нахальным юношей. Ухаживал за барышнями, скандалил, выпивал.
Потом женился. Жену называл английским словом – Фили (кобыла).
Год проработал в "Интуристе".
Тут им овладел крайний пессимизм. Бобров нанялся егерем в Подпорожский район. Стал жить в лесу, как Генри Торо. Охотился, мариновал грибы, построил и напряженно эксплуатировал самогонный аппарат.
Изредка он появлялся в Ленинграде. Однажды вдруг зашел ко мне. Увидел мою собаку и говорит:
– Это же норная собака. А ты ее в болонку превратил... Давай заберу ее в охотничье хозяйство. А месяца через два привезу обратно.
Мы подумали – отчего бы и нет? Должны же у собаки развиваться природные инстинкты...
Прошло два месяца, три, четыре... Бобров не появлялся. Я написал ему в охотничье хозяйство. Отчета не последовало.
Мама все повторяла:
– Без Глаши скучно.
Дочка несколько раз плакала.
Наконец, жена мне говорит:
– Поезжай и забери собаку.
Наш Друг Валерий Грубин поехал со мной.
К семи часам мы были в Подпорожье. До охотничьего хозяйства Ровское – тринадцать километров. Без всякого транспорта. И не по дороге, а по замерзшей реке Свирь.
Что делать?
Какой-то алкаш посоветовал:
– Наймите сани за трояк.
Так мы и поступили. Двое мальчишек подрядились нас отвезти. Всю дорогу ехали молча. Кобыла медленно и осторожно ступала по льду. Попытки разговориться с мальчиками успеха не имели.
Грубин спросил одного:
– Папа и мама в колхозе работают?
Тот долго молчал. Потом многозначительно и туманно ответил:
– Эх... Поплыли муды да по глыбкой воды...
Если сани подбрасывало на ухабах, второй мальчишка глухо бормотал:
– Вот тебе и пьянки-хуянки...
Наконец лошадка остановилась.
– Тут на горке и будет Ровское...
Мы расплатились и полезли в гору. Из темноты донеслось:
– Но-о, блядина, я кому сказал?!..
Было совсем темно. Ни огонька кругом, ни звука. Пошли наугад вдоль реки.
Неожиданно Грубин исчез. Кричу:
– Ты где?
В ответ – загробный голос:
– Тут... Я в заброшенный колодец провалился.
Я пошел на звук. Обнаружил квадратную черную яму. Лег на снег и осторожно заглянул вниз.
В глубине ямы брезжил свет. Грубин закуривал.
– Тут сыро, – пожаловался он.
Я отполз. Выбрал трехметровое деревце. Терзал его около часа. Наконец с помощью топора изготовил шест. Вытащил приятеля наружу.
Грубин поблагодарил меня и сказал:
– Я там спички оставил...
В Ровское мы попали только утром. Оказывается, мальчишки высадили нас за четыре километра до цели...
О, крестьянские дети, воспетые Некрасовым. До чего же вы переменились! Отныне и присно нарекаю вас – колхозные дети!..
Леша Бобров стоял па пороге и застенчиво улыбался. Глаша с воем бросилась ко мне, лохматая и похудевшая.
– Замерзли? – спросил Бобров. – Хотите выпить?..
Как бы ни злился российский человек, предложи ему выпить, и он тотчас добреет...
За столом Леша рассказал:
– Я был в Ленинграде дважды. Хотел вернуть собаку – не могу. Привык...
Мы узнали, что Глаша совершила несколько подвигов. Во-первых, спасла щенка, который тонул. Вытащила его из лужи. Кроме того, первая взяла след медведя-шатуна. И наконец, задушила лисицу.
Мне было как-то неприятно, что Глаша умертвила живое существо. Но что поделаешь – инстинкт...
Тут я вспомнил одну давнюю историю. Обедали мы с приятелем в ресторане "Балтика". Разговорились с официанткой. Угостили ее коньяком. И ее по дружески, без малейшей корысти. Она же затем поступила довольно странно. Обсчитала меня рублей на шесть.
Откровенно говоря, я немного растерялся. Не денег, естественно, жаль – за человека обидно. А приятель говорит:
– Чему ты удивляешься?! Соловей заливается не потому, что ему весело. Он просто не может иначе... Соловей поет, официантка ворует... Просто иначе не может... Природа такая, инстинкт...
– Продай собаку, – говорит Бобров.
– Как тебе не стыдно!
– Ну тогда подари. Здесь ей будет лучше.
– Ей-то – да. А нам?..
Мы еще немного выпили и ушли спать.
Проснулись к обеду. В столовой застали четверых незнакомых мужчин.
Леша отозвал меня в сторону:
– Эти ребята – из КГБ. Завтра на лося пойдут.
– Лось-то при чем? – говорю. – Мало им нашего брата?
– Да они ничего, – шептал Бобров, – они после работы меняются.
– В какую сторону?
Мальчики из органов выглядели сильно. Что-то было в них общее, типовое. Серийные, гладкие лица, проборы, шерстяная одежда. Один подсел ко мне. Заговорил отрывисто и четко:
– Ваша собака?.. Хорошо... Как зовут? Глафира? Это что, юмор? Ценю... Течка давно была? Не знаете? А кто же знает?.. Уши гноятся? Нет?.. Отлично...
– Садитесь обедать, – пригласил Бобров.
Обедали не спеша. Ребята из органов достали водку. Разговор то и дело принимал щекотливый характер.
– Свобода?! – говорил один. – Русскому человеку только дай свободу! Первым делом тещу зарежет!..
Я спросил:
– За что Мишу Хейфеца посадили? Другие за границей печатаются, и ничего. А Хейфец даже не опубликовал свою работу – И зря не опубликовал, – сказал второй. – Тогда не посадили бы. А так - кому он нужен?..
– Сахаров рассуждает, как наивный младенец,- говорил третий,– его идеи бесплодны. Вроде бы грамотно изложено, с единственной поправкой. То, что рекомендует Сахаров, возможно при одном условии. Если будет арестовано Политбюро Цека...
– Запросто, – сказал Валерий Грубин.
– Нам пора ехать, – говорю, – спасибо.
Мы собрали вещи. Бобров попрощался с Глашей. Его жена Фили (настоящее имя забыл) даже тихонько поплакала.
Мы вышли на дорогу. Ребята из органов толпились на крыльце.
– Заходите, – сказал один, – у нас бесподобный музей. Не для широкой публики, конечно. Но я устрою. Координаты, телефон – я дал.
– И вы приходите, – говорю.
– Только с ордером, – добавил Грубин.
Чекист посмотрел на моего друга внимательно и говорит:
– Ордер не проблема...
Мы попрощались и зашагали вдоль реки. Глаша бежала рядом, не оглядываясь.
– Интересно, – говорю, – что у них в музее хранится?
– Черт его знает, – ответил Грубин, - может, ногти Бухарина?..
Года через два я переехал в Таллинн. Глаша была со мной. Вскоре совершила очередной подвиг.
Меня послали в командировку на острова. Собаку я отдал на это время друзьям. Жили они в квартире с печным отоплением. Как-то раз затопили печи. Раньше времени закрыли трубу. Вся семья уснула.
В квартире запахло угарным газом. Все спали.
Но проснулась Глаша и действовала разумно. Подошла к хозяйскому ложу и стащила одеяло. Хозяин запустил в нее шлепанцем, одеяло поправил. Глаша вновь его стащила и при этом залаяла.
Наконец двуногие сообразили, что происходит. Распахнули двери, выбежали на улицу. Хозяин повалился в сугроб. Глашу долго пошатывало и тошнило.
Днем ей принесли из буфета ЦК четыреста граммов шейной вырезки. Случай уникальный. Может быть, впервые партийные льготы коснулись достойного объекта...
В Таллинне я стал подумывать о Глашином замужестве. Позвонил знакомому кинологу. Он дал несколько адресов и телефонов.
Аристократическая генеалогия моей собаки побуждала к некоторой разборчивости. Я остановился на кобельке по имени Резо. Грузинское имя предвещало телесную силу и буйство эмоций. Тем более что владелицей Резо оказалась журналистка из соседней эстонской газеты – миловидная Анечка Паю.
Любовный акт должен был состояться на пустыре возле ипподрома.
Резо выглядел прекрасно. Это был рыжеватый крепыш с нахальными глазами. Он нервно вибрировал и тихонько скулил.
Аня пришла в короткой дубленке и лакированных сапогах. Залюбовалась моей собакой. Воскликнула:
– Какая прелесть!
Добавив:
– Только очень худенькая...
Как будто усомнилась, возможен ли хозяйству прок от такой невестки.
– Сейчас это модно, – говорю.
Аня полемично шевельнула округлым бедром.
Мы обменялись документами. Родословная у Глаши, повторяю, была куда эффектнее, чем у моего друга Володи Трубецкого. Документы Резо тоже оказались в порядке.
– Ну что ж, – вздохнула Аня и отстегнула поводок.
Я тоже отпустил Глафиру.
Был солнечный зимний день. На снегу лежали розоватые тени. Резо, почувствовав свободу, несколько обезумел. С лаем отмахал три широких круга. Глаша наблюдала за ним с вялым интересом.
Побегав, Резо опрокинулся в снег. Видимо, захотел охладить свой пыл. Или показать, каких трудов ему стоит удержаться от безрассудства.
Затем отряхнулся и подбежал к нам. Глаша насторожилась и подняла хвостик.
Кобелек, хищно приглядываясь, обошел ее несколько раз. Он как будто увеличился в размерах. Он что-то настоятельно бормотал. Мне показалось, что я расслышал:
– Вай, какая дэвушка! Стройная, как чинара. Юная, как заря... Ресторан пойдем. Шашлык будем кушать. Хванчкара будем пить...
Глашин хвостик призывно вздрагивал. Она шагнула к Резо, задев его плечом.
И тут случилось неожиданное. Визгливо тявкнув, кобелек рванулся прочь. Затем прижался к лакированным сапогам хозяйки.
Глаша брезгливо отвернулась.
Резо дрожал и повизгивал.
– Ну что ты?! Что ты?! – успокаивала его Аня. – Ну, будь же мужчиной!
Но Резо лишь повизгивал и дрожал.
Он был темпераментным импотентом, этот развязный кацо. Тип, довольно распространенный среди немолодых кавказцев.
Анечке было неловко за своего воспитанника. Она вроде бы даже захотела чем-то компенсировать его неуспех. Прощаясь со мной, шепнула:
– Калью улетает в Минск на семинар. Я позвоню тебе в конце недели.
Аня, действительно, позвонила, но грубая Татьяна обругала ее матом...
Когда меня увольняли из редакции, Аня вызвалась писать фельетон для эстонской газеты. Даже название придумала – "Сквозь темные очки". В том смысле, что я клеветник и очернитель.
Знакомый инструктор ЦК не без усилий приостановил это дело.
Но вернемся к моей собаке. Раза три я пытался выдать ее замуж. И все три попытки рухнули.
Второй жених обладал плебейской худобой и силой. Напоминал учителя физкультуры из провинции. Был чем-то похож на Аркадия Львова.
Он решил не тратить времени даром. Обойтись без любовной игры. Действовал, как говорится, на хапок.
Глаша его больно покусала.
А он еще и сопротивлялся, как жлоб... Так и ушел ни с чем. Веселый такой, без комплексов...
Почему же Глаша его отвергла?..
Видно, капля романтики необходима...
Третий жених беспрерывно чесался. Кроме того, у него был слабый мочевой пузырь. Да и шерсть грязноватая, с проплешинами. А родословная – я посмотрел – исключительная. Значит, вырожденец. Наподобие Володи Трубецкого.
Глаша его просто игнорировала.
Так и осталась девицей. А дальше уже было поздно. Знакомый кинолог сказал:
– А вдруг не разродится, что тогда?.. Мы имеем право рисковать своей жизнью. Рисковать чужой – порядочным людям не дано...
Сейчас Глафире двенадцать лет.
Двенадцать лет мы знакомы.
Двенадцать лет нашу семью потрясают раздоры и всяческие катаклизмы.
Мы без конца ссорились и разводились. Семья, как говорится, рушилась. И даже возникали новые побочные семьи. Только Глаша оставалась неизменно близкой и родной. И любила нас всех одинаково.
Глаша часто спит у моих ног. Иногда тихонько стонет. Возможно, ей снится родина. Например, мелкий частик в томате. Или сквер в Щербаковом переулке...
Не печалься, все будет хорошо.
И прости, что у меня нет хвоста. (В Союзе был, и не один.) Прости, что у меня есть ботинки, сигареты и рассказы Фолкнера.
В остальном мы похожи. Немолодые раздражительные чужестранцы с комплексами... Сообща таскаем колбасу из холодильника...

__________________
I'm a Personal Magnet